Поэзия прошлого и будущего (Жизни Шри Ауробиндо. Раздел 7. Часть 5)

Поэзия прошлого и будущего

Питер Хииз “Жизни Шри Ауробиндо”
Раздел 4. Лабораторный Эксперимент: Пондичерри, 1910—1915

«Арья» выходила пятнадцатого числа каждого месяца; каждый номер содержал шестьдесят четыре страницы, плотно заполненных текстом, и почти все материалы для него писал сам Ауробиндо. Ему также приходилось редактировать тексты, готовить их к публикации и править корректуру. Это занимало у него около двух недель ежемесячно, оставляя две недели для другой литературной работы: ведических переводов и комментариев, филологических исследований, «Дневнике  йоги», стихов, периодических писем.

В течение 1915 года он сделал сравнительно мало записей в «Дневнике йоги». Имеется довольно много записей с конца апреля по конец августа, за которыми следует пробел почти в шесть месяцев. Это был, как он позже заметил, «период долгого оцепенения и инертности» [114]. Тем не менее, он регулярно писал для «Арьи» и также сумел завершить в течение двух свободных недель в октябре пятиактную стихотворную комедию «Васавадатта». В большинстве его ранних пьес главными героями являются красивые принцы и прекрасные, находчивые принцессы, попавшие в рабство. В «Васавадатте» ситуация обратная. Ватса Удаяна, молодой царь Каушамби, захвачен Чундой Мегасеным, царем Аванти, и вынужден стать рабом его дочери, Васавадатты, которая влюбляется в своего пленника вопреки самой себе. Они бегут вдвоем и в конце концов правят вместе в царстве Ватсы. С литературной точки зрения, пьесы Ауробиндо — наименее интересные из его работ. С биографической точки зрения, они могут дать представление о движениях в его воображаемой жизни. Если его ранние пьесы позволяют предположить, что он искал свою идеальную спутницу жизни, «Васавадатта», кажется, намекает на то, что он нашел женщину, которую искал, и ждал момента, когда она присоединится к нему.

Через девять месяцев после завершения «Васавадатты» Ауробиндо начал работу над поэмой «Савитри», которая стала его самым масштабным литературным творением. В своей самой ранней форме это повествование объемом около двух тысяч строк, написанное по той же викторианской модели, что и «Любовь и Смерть». Подобно этой поэме, «Савитри» основана на легенде из «Махабхараты». Бездетный царь Ашвапати молится богине Савитри о сыне. Довольная преданностью царя, богиня является и обещает ему не сына, а дочь несравненной красоты. Девочка, названная Савитри в честь богини, вырастает столь же замечательной, как и было предсказано, настолько замечательной, что ни один жених не осмеливается просить ее руки. Отец советует ей самой найти супруга. В далеком лесу она встречает Сатьявана, сына слепого царя, лишившегося трона, и решает выйти за него замуж. Вернувшись во дворец отца, она объявляет о своем решении. Но небесный мудрец Нарада, оказавшийся там с визитом, открывает, что Сатьявану суждено умереть через год. Ашвапати просит дочь сделать другой выбор. Она отказывается. Нарада благословляет ее и советует отцу провести свадебную церемонию. Савитри выходит замуж за Сатьявана и наслаждается годом блаженства. Затем однажды, когда Сатьяван работает в лесу, появляется Яма, бог смерти. Он набрасывает свою петлю на душу Сатьявана и удаляется. Савитри молча следует за ним. Яма замечает преданную жену и велит ей вернуться. Она отвечает, что ее место рядом с мужем. Тронутый ее красноречием, Яма дарует ей благословения. Она просит, чтобы царство ее свекра было восстановлено, чтобы ее отец произвел на свет сто сыновей и чтобы она сама родила столько же. Яма дарует эти желания. Савитри тогда сообщает ему, что не сможет родить сто сыновей без мужа. Вынужденный согласиться, Яма освобождает Сатьявана. Вернувшись обратно, пара обнаруживает, что зрение отца Сатьявана восстановилось, а узурпатор его трона убит. Сатьяван провозглашается наследным принцем, и они с Савитри живут вместе счастливо.

Легенда о Савитри, как позже объяснял Ауробиндо, «рассказывается в “Махабхарате” как история супружеской любви, побеждающей смерть». Но ему казалось, что изначально она принадлежала к «одному из многих символических мифов ведического цикла» [115]. Его чтение «Ригведы» показало ему, что такие легенды, как убийство Вритры, имели внешнее ритуальное и внутреннее духовное значение. Подобным образом, легенду о Савитри можно читать и как прославление супружеского долга, и как ключ к миру йоги. Ближе к концу поэмы Ауробиндо Смерть дает Савитри возможность насладиться «бессмертным блаженством» в мире небесной красоты. Она отказывается. Смерть отвечает строками, которые выражают определяющую характеристику йоги Ауробиндо:

За то, что ты отвергла мой прекрасный покой,
Я не дам тебе спасения от моей воли;
И возложу тебе на шею могучее ярмо мое.
Отныне я буду вершить тобой великие свои дела….
Люби же вечно, о прекрасная раба Бога [116].

Поэзия была важна для Ауробиндо с раннего детства. Будучи студентом в школе Сент-Пол и Кембридже, он читал классику греческой и латинской литературы, а также шедевры английской, французской и итальянской поэзии и прозы. Он продолжал изучать эти литературы в Бароде и в то же время читал, переводил и писал критику на все виды санскритской поэзии — эпосы, литературную классику, упанишады — а также репрезентативные произведения средневековой и современной бенгальской литературы. Перефразируя отрывок, который Ауробиндо написал о себе, можно сказать, что в Бароде поэзия была его религией, культом, в котором он поклонялся и пытался подражать лучшим умам прошлого [117].

Идея поэзии как светской религии была введена в англоязычный мир Мэтью Арнольдом, чье эссе «Изучение поэзии» было опубликовано, когда Ауробиндо был в Англии. В эпоху угасающих догм, писал британский критик, «все больше и больше человечество будет обнаруживать, что нам нужно обращаться к поэзии, чтобы она истолковывала для нас жизнь, утешала нас, поддерживала нас… В поэзии, как в критике жизни при условиях, установленных для такой критики законами поэтической правды и поэтической красоты, дух нашей расы найдет… свое утешение и опору» [118]. Когда Ауробиндо определял поэзию для своих студентов в колледже Бароды, он не мог сделать ничего лучше, чем процитировать формулу Арнольда:

Поэзия, как ее обычно понимают… может быть определена как более глубокое и образное восприятие жизни и природы, выраженное в языке и ритме сдержанной эмоции. Другими словами, ее предмет — это интерпретация жизни и природы, которая проникает в суть вещей глубже, чем это под силу обычным людям, то, что было названо поэтической критикой жизни; ее дух — это дух воображения и чувства, она не интеллектуальна, а образна, не рациональна, а эмоциональна; а ее форма — это страстный и образный язык, но сдержанный стремлением к совершенной красоте выражения; и ритм, обычно принимающий форму метра, который естественным образом подходит для выражения глубокого чувства [119].

На протяжении всего своего пребывания в Бароде Ауробиндо считал себя поэтом и создал большое и разнообразное поэтическое наследие. Между 1893 и 1906 годами он написал две законченные и две незаконченные стихотворные повести, две законченные и две незаконченные стихотворные пьесы, десятки стихотворений различной длины и множество переводов с санскрита и бенгали. В Пондичерри он продолжал писать пьесы, длинные поэмы, короткие лирические стихотворения и поэтические переводы. В целом его литературная продукция между 1893 и 1914 годами составила эквивалент полутора тысяч печатных страниц, из которых он опубликовал менее двухсот.

В 1915 году Ауробиндо выпустил сборник из двадцати пяти стихотворений, написанных им в Бароде, Калькутте и Пондичерри. Он назывался «Ахана и другие стихотворения». Заглавное произведение представляет собой развернутое сочинение дактилическим гексаметром; в его начале Охотники за Радостью жалуются Ахане, Заре Бога, что божественная реализация, состоящая только из знания и покоя, была бы неполной:

Владыка ли он твой, Рудра могучий, Шива-отшельник?
Неужто он отказал тебе в мире своем?

Тронутая «голосом чувственного смертного», Ахана обещает снизойти:

Мы двое вместе похитим флейту и самого игрока, неумолимо.
Сын человеческий, ты увенчал свою жизнь цветами, что лишены аромата…
Приди же во Вриндаван, душа ликующая; быстрей и быстрее
Следуй за танцем, которому я научу тебя, где Шьяма — и раб, и владыка [120].

Контраст между аскетическим покоем Шивы и божественным восторгом Кришны (Шьямы) представляет в поэтической форме главную тему философии Ауробиндо: недостаточность аскетического идеала и достоинство божественной жизни на земле.

Спустя столетие после публикации трудно дать сбалансированную оценку «Ахане и другим стихотворениям». Все произведения в сборнике, даже написанные в Пондичерри, несут на себе печать поздневикторианского романтизма. Идеи в них, возможно, не пришли бы в голову Теннисону или Суинберну, но сами по себе поразительные идеи в метрической форме еще не создают поэзию. Именно такие соображения побудили критика Джеймса Х. Казинса говорить об Ауробиндо как о примере «философа как поэта». Это было название эссе об «Ахане и других стихотворениях», которое Казинс опубликовал в своей книге «Новые пути в английской литературе» в 1917 году. «Обычно в поэзии мистера Гхоша присутствует высокое качество мысли, — писал Казинс, — мы чувствуем, что это работа человека, который найдет спасение не через песнь, как поэт-философ, а через реализацию, которая может использовать или не использовать стихи как средство выражения». Самая поразительная черта поэзии Ауробиндо заключалась в ее силе видения: «Глаза поэта постоянно проникают за видимую вещь к вещи сущностной, так что символ и значение всегда находятся в состоянии взаимопроникновения». В лучших своих проявлениях его поэзия стояла «самосущей в своей собственной подлинности и красоте»; в худших — была «мелкой разменной монетой ума» [121].

Ауробиндо был одним из нескольких поэтов, которых Казинс рассматривал в своей книге. Другие эссе дали Ауробиндо первый реальный взгляд на современную английскую поэзию. Его особенно заинтриговали отрывки из работ двух представителей Кельтского возрождения: У. Б. Йейтса и А. Э. (Джорджа Уильяма Рассела). Ирландские поэты с их акцентом на сверхъестественном пришлись по душе его темпераменту. Он был воодушевлен, прочитав, что, по мнению Казинса, они представляли авангард важного нового движения в английской литературе. Закончив книгу Казинса, Ауробиндо написал две страницы для рецензии, которую планировал опубликовать в «Арье», а затем превратил рецензию в открывающую главу того, что должно было стать трехсотстраничной книгой. Первая глава «Поэзии Будущего» была опубликована в «Арье» в декабре 1917 года. Со второй части Ауробиндо оставил Казинса позади, разрабатывая оригинальную теорию поэтики, основанную на его «собственных идеях и уже сложившихся взглядах на Искусство и жизнь» [122].

Ауробиндо начал «Поэзию Будущего» с вопроса: какова «высшая сила, которую мы можем требовать от поэзии» или, в более широком смысле, какова «природа поэзии, ее сущностный закон?» Поэзия дарит наслаждение, но это не просто «возвышенное времяпрепровождение»; у нее есть техническая сторона, но «ее сила возносится далеко за пределы любых законов механического построения». В лучших своих проявлениях содержание и звучание стихотворения «приходят целиком как спонтанная форма [поэтической] души». Вся подлинная поэзия пытается выразить «нечто в объекте, стоящее за его простыми видимостями», опираясь на творческую силу слова и ритма. Интеллектуальный язык обозначает; поэтический язык вызывает. С помощью выразительной образности и «суггестивной силы звука» поэзия «достигает указания на бесконечные значения, лежащие за пределами конечного интеллектуального значения, которое несет слово». На высшем своем накале поэзия обретает нечто от силы творящего слова. Индийское название этой силы — мантра. Ауробиндо расширил значение этого термина, включив в него исключительно выразительную поэзию на любую тему на любом языке:

Мантра, поэтическое выражение глубочайшей духовной реальности, возможна только тогда, когда три высочайшие интенсивности поэтической речи встречаются и становятся неразрывно едины: высочайшая интенсивность ритмического движения, высочайшая интенсивность переплетенной словесной формы и мысли-субстанции, стиля, и высочайшая интенсивность видения истины душой. Вся великая поэзия возникает благодаря единению этих трех элементов… Но только на определенном высочайшем уровне слитых интенсивностей мантра становится возможной [123].

Ауробиндо посвятил по главе каждой из трех сил поэтической речи: ритму, стилю и видению. Ритм — это «первый фундаментальный и незаменимый элемент, без которого все остальное… остается неприемлемым для Музы поэзии». Техническая сторона ритма, частью которого является метр, — это лишь внешнее тело большей энергии, которая движет лучшей поэзией. Это дает нам «нечто столь же близкое к бессловесной музыке, насколько словесная музыка может приблизиться, и с той же силой душевной жизни, душевной эмоции, глубокого сверхинтеллектуального значения» [124]. В своем рассмотрении стиля Ауробиндо часто ссылался на «уровень», на котором зарождается стихотворение. Он различал «витальный» стиль, возвышаемый жизненной силой, эмоциональный стиль, интеллектуальный стиль и, на несколько более высоком уровне, «подлинно образный стиль, с определенной, часто большой красотой видения в нем». Много английской поэзии было написано в этом стиле, но это было «не той высочайшей интенсивностью откровенного поэтического слова, с которой начинается мантра». Это приходит только тогда, когда «все мощно несется на гребне духовного видения, обретшего свое вдохновенное и неизбежное выражение». Сила видения, характеризующая творчество величайших мастеров — Гомера, Вальмики, Калидасы, Данте, Шекспира — была «обширным и мощным интерпретирующим и интуитивным видением Природы и жизни и человека», придающим форму целой вселенной [125].

В творениях таких поэтов-мастеров есть нечто почти неизбежное; но в то же время «поэтическое видение, как и все остальное, неизбежно следует эволюции человеческого ума». «Национальный дух» в каждой литературе находит выражение в соответствии с характеристиками эпохи. В центральных главах «Поэзии Будущего» Ауробиндо исследовал особый характер английской поэзии и набросал историю ее развития. «Английский язык, — начал он, — создал… самую богатую и естественно могучую поэзию» современной Европы. Ее превосходство проистекало из необычного сочетания элементов. Была, с одной стороны, «доминирующая англосаксонская составляющая», обеспечивающая «сильный витальный инстинкт, своего рода пробную динамическую интуицию». Доминирующая составляющая оживлялась и возвышалась скрытым кельтским элементом, с его «врожденной духовностью, даром слова, быстрым и блестящим воображением». Вместе они породили поэзию, прочно укорененную во внешней жизни, но движимую «великой силой субъективной индивидуальности», проявляющую в лучших образцах «великую интенсивность речи» и «определенный вид прямого видения». Развиваясь в изоляции от континентальной литературы, английская поэзия «следовала с замечательной точностью естественной кривой и стадиям психологической эволюции поэзии» [126].

Идеи, которые Ауробиндо развивал в этих главах, необходимо поместить в исторический контекст. Общим местом европейского романтизма было представление о том, что нации имеют души, которые выражаются в самобытных культурных формах. Более поздние мыслители, включая Карла Лампрехта, сочетали это понятие с понятием развития через стадии. Идея эволюции литератур естественным образом вытекала из этого. В своем «Изучении поэзии» Мэтью Арнольд предложил набросок развития английской поэзии, предвосхищающий набросок Ауробиндо. В «Об изучении кельтской литературы» (1866) Арнольд противопоставил духовного и наделенного воображением кельта приземленному и утилитарному англосаксу. Оригинальность Ауробиндо в обращении с этими идеями заключалась в том, чтобы связать их со своей теорией духовной эволюции и с идеей поэзии как мантры.

«Психологическая эволюция поэзии», о которой говорит Ауробиндо, начинается на уровне «физического ума», поднимается к планам динамической жизни и рефлексирующего интеллекта и в конце концов достигает более сознательного духовного выражения. В Англии первая стадия была представлена поэзией Чосера, чьим мотивом было «прямое и конкретное поэтическое наблюдение обычной человеческой жизни и характера». Следующим крупным этапом развития была елизаветинская драма, которая выражала «энергию, страсть и чудо жизни» [127]. Эта витальная поэзия, как называл ее Ауробиндо, достигла своего апогея у Шекспира:

Он не является по преимуществу художником, поэтом-мыслителем или кем-либо еще в этом роде, но великим витальным творцом и интенсивно, хотя и в определенных пределах, провидцем жизни… Его развитие человеческого характера обладает суверенной силой в своих границах, но это душа человеческого существа, увиденная через внешний характер, страсть, действие, — жизненная душа, а не мыслящая душа или более глубокое психическое существо, и уж тем более не сокровенная истина человеческого духа… Более, чем какой-либо другой поэт, Шекспир умственно совершил легендарный подвиг неистового мудреца Вишвамитры; его сила видения создала свой собственный, шекспировский мир [128].

За елизаветинской эпохой последовал классический и интеллектуальный период, главной фигурой которого стал Мильтон. «Потерянный рай» был «тем единственным высшим плодом, который оставила после себя попытка английской поэзии овладеть классической манерой, достичь красоты поэтического выражения, дисциплинированной высокой интеллектуальной строгостью». Но Мильтон не мог избежать камня преткновения интеллектуальной поэзии: «недостатка видения», который заставил его «поэтизировать ходовые идеи своей религии», а не достигать «через прозрение живого образа Истины и ее великих выразительных мыслей или откровенных символов». Поэты восемнадцатого века подражали классицизму Мильтона, но не обладали его силой. Творчество Драйдена, Поупа и других поэтов-августинцев сухо и механистично, их стихи поэтичны только по форме. Они не осознали, что «поэзия, даже когда она находится под влиянием интеллектуальной тенденции и мотива, не может на самом деле жить и работать одним только интеллектом». Ее источники и средства — это «интуитивное видение и вдохновенный слух», и эти силы «являются характерными средствами всякого духовного видения и выражения; они — лучи от более великого и более интенсивного Света, чем умеренная ясность нашего интеллектуального понимания». Поэты романтического движения, которых Ауробиндо называл «поэтами зари», дали нам «впервые в западной литературе… некоторый смутный начальный проблеск этого высшего света, падающего на поэтический интеллект». Мистицизм Блейка, видения Кольриджа, единение с природой Вордсворта, титанизм Байрона, бунтарство Шелли и словесное мастерство Китса были выражениями этого высшего света, который некоторое время, казалось, был готов возвестить новую эру духовной поэзии. Но поэты викторианского периода отступили назад, к «доминирующему интеллектуализму», хотя их интеллектуализм был «образным, художественным, тронутым более великим и свободным дыханием современной мысли» [129].

Читая современную поэзию, Ауробиндо искал признаки того, что «заря» начала девятнадцатого века превращается в духовный день. Он находил следы того, что искал, у Уитмена, Карпентера, в английских переводах Тагора, у Йейтса и А. Э., но не был удовлетворен. «Более совершенная интуитивная поэзия будущего, — заключил он, — не будет мистической поэзией, малопонятной или совершенно оторванной от земной жизни человека». Скорее, она будет стремиться «к гармоничной и светоносной целостности человеческого существа», ко «второму и большему рождению всех сил человека и его существа, и действия, и творчества» [130].

В последних восьми главах «Поэзии Будущего» Ауробиндо вернулся к поэтической теории, пытаясь предвосхитить, какой будет поэзия будущего. «Интуитивная, откровенная поэзия того рода, который мы имеем в виду, — начал он, — будет выражать собой высшую гармонию пяти вечных сил: Истины, Красоты, Восторга, Жизни и Духа». Истина, которую он имел в виду, должна была быть такой, которая «смогла бы увидеть, хотя и иначе, чем философия и религия, сущность Вечного, познать Бога и его божественные силы, познать свободу и бессмертие, которые являются нашей божественной целью». Однако она не отрезала бы себя от человеческой жизни или «достоинства нашего труда и действия». Если интегральная духовность, которую предвидел Ауробиндо, сумеет утвердиться, одним из результатов могла бы стать поэзия духовной ананды, или восторга, «делающая для нас все существование светоносным, чудесным и прекрасным». Эта новая интуитивная поэзия поможет осуществить «перемену видения и устремленности, потому что то, что мысль постигает с некоторой абстракцией, она может сделать живым для воображения с помощью слова и вещью красоты, восторга и вдохновения для принятия душой». Литература, которая разовьется, будет чем-то новым «для искусства поэтической речи, выражением глубочайшей души человека и универсального духа вещей… но на самом сокровенном языке само-переживания души и видения духовного ума» [131].

Ауробиндо писал «Поэзию Будущего» в период с декабря 1917 по август 1920 года, то есть во время и после Первой мировой войны. Среди прочих своих разрушительных деяний война успела убить интеллектуальные и художественные допущения девятнадцатого века. Вера в Бога, прогресс и социальную стабильность сменились скептицизмом и иронией. Последние остатки романтизма были сметены вместе с представлениями о литературной и художественной форме, господствовавшими тысячелетиями. К 1920 году модернисты меняли лицо европейской и американской литературы, и многие идеи, на которых основывалась «Поэзия Будущего», превратились в устаревшие курьезы еще до того, как какой-либо важный поэт или критик смог прочесть эту книгу. Собственная поэзия Ауробиндо, глубоко уходящая корнями в почву девятнадцатого века, устарела еще до того, как увидела печатный станок.

Ауробиндо стал свидетелем подъема модернизма и обнаружил, что его трудно согласовать с собственными представлениями о красоте и значимости. Рецензируя номер индийского культурного журнала «Шама’а» в сентябре 1920 года, он заметил, что модернистская поэзия, хотя и обладает определенной силой, не может конкурировать с традиционной формальной поэзией. Модернистские стихи в «Шама’а», писал он, все были «одного и того же стереотипного рода свободного стиха». Он выразил надежду, что журнал будет публиковать больше «произведений, которые выходят за пределы настоящего к более великому поэтическому будущему — скажем, как изысканный ритм и совершенная форма красоты стихотворения Хариндранта в первом номере» [132]. Хариндрант Чаттопадхьяй был молодым индийским поэтом, первый сборник которого Ауробиндо хвалил в «Арье». Его стихотворение в первом номере «Шама’а» содержало такие строки:

Ибо Он обнаружит, что наши глаза
Превратились в небеса,
И узнает, что наши человеческие тела
Скрывают внутри прекрасных Богов [133].

Неудивительно, что автор «Аханы и других стихотворений» нашел что-то для наслаждения в таких стихах. (Ауробиндо был достаточно честен, чтобы признать, что «поэту нравится только та поэзия, которая взывает к его собственному темпераменту или вкусу, остальное он осуждает или игнорирует» [134].) Но Чаттопадхьяй так и не превзошел свое довольно пресное начало, и его работы сейчас неизвестны даже в Индии. Они, безусловно, не предвещали «более великого поэтического будущего» — по крайней мере, такого, которое действительно наступило. По иронии судьбы, другим материалом в первом номере «Шама’а» был манифест поэзии, которой суждено было доминировать в двадцатом веке, и Ауробиндо полностью его проигнорировал. Этим материалом была лекция тогда малоизвестного Т. С. Элиота, в которой он представил многие идеи, развитые им в более поздних эссе: традиция и индивидуальность, значение французского символизма, объективный коррелят [135]. В лекции Элиота не было ничего, против чего Ауробиндо особенно возражал бы, но она предлагала радикально иной взгляд на будущее поэзии, нежели тот, который развивал Ауробиндо. Возможно, по этой причине он отказался вступать с ней в диалог. По мере развития модернистского движения Ауробиндо терял связь с современными тенденциями в поэзии. В результате его поэзия и критика теперь должны оцениваться по стандартам прошлого или же восприниматься — пока с небольшой поддержкой — как предвестники будущего, которое еще предстоит увидеть.

---

Примечания:

114 Sri Aurobindo, Record of Yoga, 909.

115 Sri Aurobindo, Savitri, before text.

116 First draft of Savitri, Sri Aurobindo Papers, NB G35, 113-114, in SAAA.

117 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 8.

118 M. Arnold, Selected Essays, 47, 48.

119 Sri Aurobindo, Early Cultural Writings, 126.

120 Sri Aurobindo, Collected Poems, 523, 535-536.

121 J. Cousins, New Ways in English Literature, 27-31.

122 Sri Aurobindo, On Himself, 371.

123 Sri Aurobindo, The Future Poetry, II-15, 19.

124 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 19, 24.

125 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 29-30, 32.

126 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 38, 48, 51-52, 61, 46.

127 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 66, 70.

128 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 79-80.

129 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 93, 95, 101, 103, 148.

130 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 213-214.

131 Sri Aurobindo, The Future Poetry, 222, 240, 223, 263, 270, 302-303.

132 Sri Aurobindo, Early Cultural Writings, 631-633.

133 Harindranath Chattopadhyay, “Reverie,” Shama’a 1, no. 1 (April 1920): 40.

134 Sri Aurobindo, On Himself, 273.

135 T. S. Eliot, “Modern Tendencies in Poetry,” reprinted in Shama’a 1, no. 1 (April 1920): 9-18. Eliot delivered the lecture in England in October 1919.

---

Краткое Содержание

Данный отрывок посвящен литературной деятельности Шри Ауробиндо в период с 1915 по 1920 год, его взглядам на поэзию и месту его творчества в контексте эпохи.

1. Литературный труд в Пондичерри (1914–1915):

Ауробиндо практически в одиночку ведет философский журнал «Арья», выходящий ежемесячно. Работа над журналом занимает у него две недели, остальное время он посвящает переводам Вед, филологии, «Записям йоги» и поэзии. В это время он пишет стихотворную комедию «Васавадатта», которая, по мнению биографов, может символизировать его ожидание встречи с идеальной спутницей (госпожой Ришар).

2. Поэма «Савитри»:

Через девять месяцев Ауробиндо начинает работу над своим главным поэтическим трудом — эпосом «Савитри». В основе сюжета лежит древняя легенда из «Махабхараты» о царевне Савитри, которая силой своей любви и преданности возвращает к жизни своего мужа Сатьявана у бога смерти Ямы. Ауробиндо трактует эту историю не просто как сказание о супружеской верности, но как символический миф о победе духа над смертью и ключ к пониманию йоги.

3. Ранний период и определение поэзии:

Автор напоминает, что поэзия была для Ауробиндо «религией» с юности. Он впитал классику Запада и Востока. Следуя за Мэтью Арнольдом, Ауробиндо определяет поэзию как «более глубокое и образное восприятие жизни», основанное на воображении и чувстве, а не на голом интеллекте.

4. Сборник «Ахана» и первая критика:

В 1915 году выходит сборник «Ахана и другие стихотворения», написанный в поздневикторианском романтическом стиле. Критик Джеймс Казинс называет Ауробиндо «философом как поэтом», отмечая силу его поэтического видения и способность проникать в суть вещей, но также указывая на неровность его стихов.

5. Трактат «Поэзия будущего» (1917–1920):

Под влиянием ирландских поэтов (Йейтса, А.Э.) Ауробиндо пишет теоретическую работу о будущем поэзии.

• Суть теории: Наивысшая поэзия — это мантра, где сливаются высочайшие интенсивности ритма, стиля и духовного видения.
• Разбор стилей: Он выделяет ритм, стиль и видение как три силы поэтической речи. Анализируя историю английской поэзии (Чосер, Шекспир, Мильтон, романтики), он описывает ее эволюцию от «физического ума» к высшим духовным уровням. Шекспир для него — величайший «витальный творец», но не выразитель глубочайшей духовной истины.
• Прогноз: Поэзия будущего, по Ауробиндо, должна стать интуитивной, выражающей гармонию Истины, Красоты, Восторга, Жизни и Духа. Она будет не аскетично-отрешенной, а светоносной и целостной, помогая душе воспринять божественное.

6. Ауробиндо и модернизм:

Время написания трактата совпало с расцветом модернизма после Первой мировой войны, который разрушал старые формы и веру в прогресс. Ауробиндо, чьи вкусы были сформированы XIX веком, не принял свободный стих модернистов и не заметил (или проигнорировал) манифест Т. С. Элиота, ставший программным для новой поэзии.

Вывод:

В результате теоретические работы и поэзия Ауробиндо, будучи глубокими по мысли, оказались архаичными для своей эпохи. Его творчество следует оценивать либо как наследие прошлого, либо как провозвестие некоего духовного будущего, которое еще не наступило.

---

Основные идеи

---

Полезные ресурсы:

• Шри Ауробиндо и его Йога
• Учение Шри Ауробиндо
• Воспоминания о Шри Ауробиндо и Матери
• Шри Ауробиндо
• Шри Ауробиндо (Википедия)
• Сайт Шри Ауробиндо и Матери

---