6. Ректор Гхош

К концу октября Ауробиндо вернулся к работе в Бароде. Некоторое время жизнь текла неторопливо. Гэквар планировал свою зарубежную поездку и уже смотрел в сторону декабря, когда ему предстояло стать главным докладчиком на Национальной социальной конференции в Бомбее. Новый директор, мистер А. Б. Кларк, входил в курс дела до открытия колледжа в январе. Кларк собирался провести почти весь первый год в отпуске в Англии, и на время его отсутствия обязанности директора должен был исполнять вице-директор Гхош.

В самом конце 1904 года или в начале 1905 года Мриналини приехала в Бароду и впервые за три года поселилась с мужем. По воспоминаниям соседа, они в основном держались особняком.¹⁴³ Одно время супруги жили в доме Кхаширао Джадхава вместе с братьями Джадхав и их семьями. К этому же кругу присоединился и Барин. Мужчины проводили вечера вместе, иногда к ним заходили жёны и дети. Мриналини редко составляла компанию другим женщинам, когда те вторгались в мужские посиделки. Она оставалась настолько застенчивой, что за всё время, пока Барин жил с ними, ни разу с ним не заговорила.¹⁴⁴

Барин занимал себя копанием в саду, игрой на эсрадже и сочинением стихов. Поскольку в Бенгалии ничего особенно не происходило, казалось, что он может задержаться в Бароде надолго. Если бы он остался, ему пришлось бы искать работу. В декабре Ауробиндо спросил Гэквара, нет ли для его брата места на государственной службе. Гэквар попросил напомнить ему об этом перед его отъездом в Европу.¹⁴⁵ Вскоре после этого Барин исчез в джунглях центральной Индии. Он решил, что стране нужно общество, руководимое святым человеком, по образцу политических санньясинов из романа Банкима Чандры «Анандаматх». Центром этого братства должен был стать храм у истока священной реки Нармады. Барин взял на себя поиск святого человека и места для храма. Ауробиндо считал, что в этой затее есть смысл. К тому же он знал, что бесполезно мешать Барину, когда у того в голове созрела новая идея.

Разлад между Барином и Джатином, а затем и отъезд Джатина из Калькутты ознаменовали конец бенгальского тайного общества. Уцелевшие в Калькутте группы действовали разрозненно и без прежней энергии. Революционный совет практически перестал существовать. Если его члены и встречались, то чаще говорили о Восточной Азии, чем о Восточной Бенгалии. Когда в феврале 1904 года разразилась Русско-японская война, в Калькутте прошла целая череда собраний, и паназиатские настроения резко пошли вверх. Но никто не ожидал, что японцы — «раса карликов, питающихся в основном рисом», как выразился один индийский журналист, — сумеют добиться успеха в борьбе против европейской державы.¹⁴⁶ Нападение Японии на Порт-Артур, а затем её победы в Корее и Маньчжурии казались исполненным надежд умам Азии началом нового мирового соотношения сил.

На фоне осады Порт-Артура в конце декабря в Бомбее прошла двадцатая ежегодная сессия Индийского национального конгресса. Ауробиндо был среди присутствовавших. Председательствовал друг его отца сэр Генри Коттон, который настаивал на том, что правительству Бенгалии «было бы нетрудно разработать такую схему [раздела], которая не встретила бы единодушного неодобрения затронутого населения».¹⁴⁷ Эти слова были встречены громкими возгласами одобрения, после чего пассивное собрание утвердило обычные беззубые резолюции. Ауробиндо, вероятно, присутствовал и на открытии Индийской социальной конференции 30 декабря и, возможно, участвовал в подготовке отдельных частей речи, которую произнёс Гэквар, в особенности следующего отрывка о том, что странствующие санньясины Индии могли бы сделать для страны: «Аскетизм есть зло, если только это не гуманный аскетизм, не оторванный от человеколюбия. Тот, кто отдаёт жизнь ради помощи ближним, — святой, но не тот, кто становится нищим, чтобы избежать труда или ответственности, или удаляется в джунгли, чтобы спасти то, что Кингсли назвал бы „своей собственной грязной душой“».¹⁴⁸

В январе 1905 года Ауробиндо вернулся к преподаванию в колледже после перерыва почти в четыре года. Аккуратно одетый в белый костюм и тюрбан, он ежедневно приходил около одиннадцати часов, входил в аудиторию и сразу же начинал лекцию. Положив одну руку на стол, «он держал глаза опущенными и говорил, словно находясь в полумедитации». Назначенным текстом для промежуточного экзамена того года были «Размышления о революции во Франции» Эдмунда Бёрка. Будучи республиканцем и поклонником Наполеона, Ауробиндо не разделял многие взгляды Бёрка, но излагал их настолько ясно, что, по воспоминаниям одного студента, «не было нужды ни в вопросах, ни в ответах». Это было к лучшему, поскольку на занятиях Ауробиндо сам вопросов не задавал и на них не отвечал, хотя после лекции всегда был готов к беседе. Пренебрегая обычным для Индии способом разбирать текст строка за строкой, он предпочитал «освещать предмет всесторонне». Некоторые студенты опасались, что не получают того, что требуется для сдачи экзаменов, но даже не самый сильный ученик вспоминал, что «поскольку его метод преподавания состоял в том, чтобы добираться до корней, забыть то, чему он учил, было невозможно, даже если весь текст не был пройден». Способных студентов воодушевлял его «широкий, целостный и проницательный взгляд на предмет». Обдумывая его объяснения, они использовали его замечания, чтобы выстроить собственный круг дополнительного чтения.¹⁴⁹

Помимо преподавания, Ауробиндо возглавлял студенческий союз колледжа, сотрудничал с журналом «Бародский колледж, разное» и заведовал государственной публичной библиотекой. Вдобавок ко всему 3 марта его назначили исполняющим обязанности директора. До возвращения Кларка в ноябре ему предстояло отвечать за управление колледжем и связанной с ним средней школой. За это он получал надбавку в 160 рупий, что доводило его месячное жалованье до 710 рупий. Сумма была приличной, хотя и уступала стартовому окладу более молодого Кларка в 800 рупий. Обязанности директора были самыми разными: наём слуг, расстановка преподавателей, закупка материалов, контроль за бюджетом, составление официальных писем и отчётов. Эти административные дела продолжались и после окончания семестра в апреле.

В середине года у Ауробиндо было много времени для чтения и письма. Ящики с книгами из Калькутты и Бомбея продолжали прибывать к его дверям. Их распаковывали в его присутствии и уносили в комнату, и без того переполненную. Много лет спустя Барин всё ещё помнил эту картину: «стол, диван, множество стульев — всё вперемешку завалено книгами, и вращающийся книжный шкаф, стонущий под их тяжестью, — и всё это слегка покрыто пылью; тихий, скромный человек, часами погружённый в этот хаос, в задумчивости и очень часто пишущий страницу за страницей стихов».¹⁵⁰ Читал Ауробиндо так же разнообразно и на стольких же языках, как и прежде. В программу занятий, набросанную в это время, входили «Ифигения в Тавриде» Иоганна Вольфганга фон Гёте и ещё три немецкие пьесы; Мольер, Эрнест Ренан и «Роман бедного молодого человека» Октава Фейе; несколько санскритских драм; а также Упанишады — Тайттирия, Айтарея и Чхандогья.¹⁵¹ Его письмо, по-прежнему разнообразное, всё больше сосредоточивалось на санскритских писаниях. Закончив перевод восьми кратких Упанишад, он попробовал свои силы в комментарии в форме диалога, взяв за основу самую краткую и самую ёмкую из них — Иша-упанишаду. Излагая суть Веданты в восемнадцати стихах, Иша на протяжении веков привлекала комментаторов, среди которых был и великий Шанкарачарья. Однако, вчитываясь в текст и размышляя над ним, Ауробиндо заметил мысли, которые комментаторы либо упускали, либо истолковывали на свой лад. Один стих придаёт огромное значение действию: «Делай свои дела в этом мире и желай жить сто лет». Комментаторы школы, считающей мир иллюзией, майей, затушёвывали очевидный смысл: для них действие было лишь временным средством, ибо цель жизни — достичь мукти, то есть освобождения через отречение. Ауробиндо понимал это место именно так, как оно написано. В его диалогическом комментарии Гуру говорит Ученику, что подлинная цель отречения — обрести божественную силу, чтобы «излить её потоком на мир». Истинные санньясины — это «самые могучие в Боге, призванные совершать дело Божье».¹⁵²

Язык диалога Ауробиндо тяжеловат и назидателен, герои схематичны и малоубедительны, но сама работа свидетельствует о большой оригинальности мысли. Ауробиндо приступал к изучению Упанишад с распространённым представлением, будто они «объявляют феноменальный мир нереальным». Чтение убедило его в обратном. Майя, настаивал он, означает не «иллюзию», а «принцип феноменального существования» — то есть силу, посредством которой этот мир творится. Только такая трактовка объясняла «и истину чистой запредельной Абсолютности Брахмана, и очевидное, настоятельное существование феноменальной Вселенной». Написав это, он добавил в пророческом примечании: «Конечно, в этих пределах я не готов развивать окончательный довод; это потребовало бы детального разбора всех метафизических систем, что само по себе стало бы трудом всей жизни».¹⁵³

Одновременно с началом своей текстологической работы Ауробиндо продолжал писать художественную прозу и стихи. За несколько лет до этого он начал пьесу в стихах по елизаветинскому образцу, но бросил после первого акта. Около 1905 года он попробовал снова, на этот раз с заметным успехом. «Визири Бассоры» основаны на «Сказке о Нур ад-Дине Али и деве Анис аль-Джалис» — одном из эпизодов «Тысячи и одной ночи». Но было ли простым совпадением, что Бассора перекликается с Бародой или что главная беда при дворе Альзайни, как и в бародской администрации, состоит в том, что у царя два министра? В действительной Бароде столкновение дивана и советника вело к чиновничьему тупику. В вымышленной Бассоре зависть злого Альмуина к благородному Альфазалю приводит к путанице, распутать которую может лишь Харун ар-Рашид. Впрочем, такие параллели не стоит проводить слишком далеко, потому что комедия Ауробиндо довольно близко следует первоисточнику. Альфазаль покупает Анис, персидскую невольницу несравненной красоты, для Альзайни, царя Бассоры. Прежде чем Альфазаль успевает передать Анис, её соблазняет Нуреддин — красивый, но расточительный сын Альфазаля. Нуреддин и Анис живут счастливо, пока его мотовство не доводит их до нищеты. По просьбе Анис Нуреддин пытается продать её одному из своих друзей, но Альмуин едва не добивается покупки девушки для своего уродливого сына Фарида. Нуреддин и Анис бегут в Багдад, где очаровывают сначала садовника Харуна ар-Рашида, а затем и самого прославленного халифа. Харун отправляет Нуреддина в Бассору с письмом, в котором повелевает Альзайни сделать Нуреддина царём вместо себя. Альмуин протестует, и Нуреддина бросают в темницу. Его вот-вот должны казнить, когда прибывает конница Харуна. Нуреддин становится царём Бассоры и счастливо живёт со своей верной Анис. В основе этой волшебной истории лежит сюжет, к которому Ауробиндо не раз возвращался в драмах: прекрасная молодая женщина, благородная, но находящаяся в неволе, и красивый молодой герой, тонко чувствующий, но сильный, безнадёжно влюбляются друг в друга. Герой должен сразиться с закосневшими ничтожествами, чтобы получить своё право по рождению. В этой борьбе главной помощницей становится героиня — женственная, но изобретательная. Во внешнем мире действий Ауробиндо никогда ни от кого не искал помощи. В воображаемом мире его драм главный герой никогда не оставался без спутницы.

После распада калькуттского кружка Ауробиндо и его друзья стали искать другие пути для осуществления своих революционных замыслов. Победа Японии над Россией заставила многих в Индии думать, что островное государство может служить образцом или даже союзником в борьбе с британцами. Однако Индия не встретила в Японии взаимного интереса. Ни одна японская военная академия не согласилась принять Мадхаврао в качестве студента. Б. Г. Тилак попытался через русского посла добиться зачисления Мадхаврао в академию в России; когда и эта попытка провалилась, Тилак, Ауробиндо и другие собрали достаточно денег, чтобы оплатить Мадхаврао дорогу в Европу. Оказавшись там, он сумел поступить в швейцарскую военную академию в Берне.

Лето 1905 года было для бародских революционеров скучным. Они по-прежнему собирались по вечерам и говорили о политике или о чём придётся. Когда заняться было нечем, они развлекались спиритическими сеансами. Стучание по столу и другие способы общения с духами были тогда в большой моде на Западе, и это увлечение перекинулось в Индию. Ауробиндо и его друзья попробовали автоматическое письмо и были поражены результатами. Барин оказался необычайно сильным медиумом и выдавал, по выражению Ауробиндо, «совершенно необычные записи… написанные блестящим и красивым английским слогом». Среди этих сообщений были утверждения, которые «оказывались верными, хотя о них не знали ни заинтересованные лица, ни кто-либо ещё из присутствовавших».¹⁵⁴ Это оправдывало дальнейшие опыты. Незадолго до отъезда Мадхаврао в Европу он, Ауробиндо, Барин и Дешпанде три дня подряд устраивали сеансы. Они вступили в связь с духом великого йога Рамакришны Парамхансы и спросили, что им делать для блага страны. «Мандир каро» — постройте храм, — ответил дух. Выйдя из комнаты, они объявили Раджараму Паткару, что «получено послание от Богини». Они построят храм и создадут учреждение, чтобы распространять учение о бескорыстном служении родине.¹⁵⁵

К подобным сообщениям Ауробиндо относился с осторожным интересом. Он продолжал опыты ещё десять лет и в конце концов пришёл к выводу, что

иногда и впрямь встречаются явления, указывающие на вмешательство существ иного плана, хотя далеко не всегда или не часто высокого порядка, однако основная масса таких записей исходит из драматизирующего начала подсознания; порой затрагивается яркая жила в глубинах ума, и тогда появляются предсказания будущего или сведения о настоящем и прошлом, но в остальном эти записи большой ценности не имеют.¹⁵⁶

Сообщение Рамакришны 1905 года он всегда считал одним из самых интересных среди всех, что получал. Но позже он всё больше склонялся к тому, чтобы понимать приказ построить храм не в прямом, а в переносном смысле: человек сам должен стать живым храмом духа. Тогда же возобладало более буквальное толкование.

Примерно в тридцати милях от Бароды, на берегу Нармады, находится место паломничества Чандод. Ауробиндо, Барин, Дешпанде и ещё один их друг, А. Б. Девдхар, не раз приезжали в этот малый Бенарес для встреч с садху. Когда был получен приказ строить храм, Дешпанде, служивший помощником сборщика налогов в округе, решил открыть школу, в которой изучение санскрита сочеталось бы с современным национальным образованием. 17 марта 1905 года он открыл близ Чандода Ганганатх Бхаратия Видьялая — Индийскую школу Ганганатха. Барин тем временем горел желанием создать свой орден политических санньясинов. Он убедил Ауробиндо написать нечто, что пробудило бы интерес. Так появилась двадцатистраничная брошюра «Бхавани Мандир», напечатанная незадолго до августа 1905 года. «Среди холмов должен быть воздвигнут храм, посвящённый Бхавани, Матери, — так начинается брошюра. — Ко всем детям Матери обращён призыв помочь в священном деле». Отвечая на вопрос «Кто такая Бхавани?», Ауробиндо соединил индийскую метафизику с европейской наукой и нарисовал образ «Бесконечной Энергии, которая изливается из Вечного и приводит колесо в движение». В иные эпохи она проявлялась как любовь, знание, отречение или сострадание, а в нынешний век стала «матерью Силы», чистой шакти. Приобщившись к этой вселенской энергии, возвысились Европа и Япония, «а в Индии дыхание движется медленно». Нужно было пробудить шакти, скрытую в миллионах, составляющих нацию. Набросав метафизические основы своего национализма, Ауробиндо перешёл к практическим вопросам. Предстояло сделать три вещи. Во-первых, следовало построить храм «вдали от скверны современных городов», где можно было бы поклоняться матери силы. Во-вторых, нужно было основать орден отшельников, практикующих йогу действия. Эти монахи должны были «идти вперёд и нести пламя» Бхавани «в каждый уголок нашей земли». Такая работа обрела бы силу, опираясь на духовное знание Веданты. Именно в обретении этого знания и состояла подлинная потребность времени.¹⁵⁷

Главным вкладом Ауробиндо в замысел «Бхавани Мандир» стала эта брошюра. Он также подумывал выпустить для отшельников серию книг под названием «Бхавани-грантха-мала», то есть «Гирлянда книг для Бхавани». Первой из них должен был стать его комментарий к Иша-упанишаде, но он так и не был завершён. Барин продолжал говорить о возведении храма Бхавани в горных краях центральной Индии. Ауробиндо не проявлял к этой стороне дела особого интереса, хотя однажды вместе с Дешпанде и Барином съездил в Тхану близ Бомбея, чтобы изложить замысел Чару Чандре Датту, бенгальскому чиновнику индийской гражданской службы, с которым Ауробиндо познакомился незадолго до этого. Из этого и других обсуждений ничего существенного не вышло. В конце концов, как позже вспоминал Ауробиндо, «всё это дело сошло на нет».¹⁵⁸

В июне 1905 года правительство Индии приняло предложение о разделе Бенгалии, создав новую провинцию Восточная Бенгалия и Ассам, куда вошла бы половина бенгалоязычных округов прежней провинции. Объявление прозвучало как гром среди ясного неба, поскольку переговоры, предшествовавшие окончательному решению, велись тайно. Правительственные документы показывают, что по мере оформления замысла политические соображения стали важнее административных. «Не так-то просто ответить в депеше, которая наверняка будет опубликована, — писал один чиновник, — не раскрыв того, что в этой схеме» раздела «одна из главных наших целей — расколоть и тем самым ослабить сплочённый строй противников нашего правления».¹⁵⁹ «Противниками» были образованные бенгалоязычные индусы — наиболее политически сознательная группа в Индии. После раздела они оказались бы в меньшинстве и в оставшейся части Бенгалии, и в Восточной Бенгалии, где их потеснили бы бенгалоязычные мусульмане. Именно на последних лорд Керзон и сделал ставку, добиваясь поддержки своего плана. В новой провинции «магометане Восточной Бенгалии» вновь обрели бы «единство, которого у них не было со времён старых мусульманских наместников и царей», — говорил он.¹⁶⁰ Мусульмане Восточной Бенгалии, поначалу выступавшие против раздела не менее решительно, чем индусы, поддались на уговоры Керзона.

Когда газеты сообщили о решении разделить провинцию, это вызвало невиданную реакцию. Лишь слегка преувеличивая, газета «Сандживани» заявила, что эта новость «совершенно лишила бенгальскую публику рассудка». Редактор газеты Кришна Кумар Митра, дядя Ауробиндо по матери, писал, что лорд Керзон «скоро ощутит последствия своего поступка. Бенгальцы не будут молчать». Пока приказ о разделе не будет отменён, писал он, «пользование товарами иностранного производства будет считаться величайшим грехом».¹⁶¹ Отклик последовал незамедлительно. На десятках собраний тысячи людей давали обет не покупать соль, сахар, ткани и вообще ничего, произведённого в Британии. Вместо этого они обещали приобретать только свадеши — отечественные товары.

Основной напор движения свадеши шёл из Восточной Бенгалии, а общее руководство — из Калькутты. 7 августа в столичной ратуше состоялось огромное собрание, поддержавшее резолюцию, уже принятую на окружных встречах: не покупать ничего, произведённого в Англии. Бойкот британских товаров означал переплату за замену худшего качества. Несмотря на это, резолюция была принята с удивительным единодушием. Студенты маршировали по улицам, выкрикивали лозунги и пели. Начальные слова песни Банкима Чандры «Банде Матарам!» — «Слава Матери!» — стали боевым кличем движения. На какое-то время бенгальцев охватил тот подъём, какой нередко бывает на ранних стадиях революций. Простые мужчины, женщины и дети ощущали желание действовать сообща, служить и жертвовать собой ради родины.

Но этим дело не исчерпывалось. Вместе с готовностью к самопожертвованию и единству поднялась волна ненависти, раздражения и ярости, направленных не только против правительства, но и против всякого, кто шёл наперекор требованию толпы. Бенгальцев, пытавшихся покупать британские товары, сначала увещевали, затем на них давили. До психологического и физического насилия оставался один шаг. Скоро стало ясно, что движение держится в основном на одной общественной группе — образованных, принадлежащих к среднему классу бенгалоязычных индусах, чьи интересы раздел ущемлял сильнее всего. Крестьянство, в массе своей необразованное, — мусульмане и индусы низших каст — почти не пострадало бы от перекройки административных границ, но именно ему пришлось бы идти на самые большие жертвы ради движения. Рабочий с заработком пятнадцать-двадцать рупий в месяц едва ли мог платить вдвое дороже за ткань худшего качества. Подобные соображения побудили некоторых историков видеть в движении свадеши попытку индусского среднего класса заставить народ служить своим политическим и экономическим интересам. В таких объяснениях есть доля правды, но они не передают всей картины. Идеи и чувства играют огромную роль в политических и общественных переменах. В августе 1905 года бенгальцы бросились в движение, которое почти никому не давало прямой выгоды, но многих заставило пожертвовать удобствами, надеждами и даже жизнью. Гораздо сильнее, чем хозяйственный расчёт, движение свадеши двигала идея, выраженная в кличе «Банде Матарам!». И именно движение свадеши дало индийскому национализму настоящую силу.

Пока Бенгалия кипела первыми вспышками движения свадеши и бойкота, Ауробиндо сидел в Бароде, преподавал Бёрка, Скотта и Теннисона и составлял служебные записки и отчёты. Посреди этих будничных занятий он начал практиковать йогу. С тех пор как он впервые познакомился с этой системой духовной работы, у него было много поводов размышлять о возможностях внутреннего развития, которые она открывает. Изучение Упанишад убедило его в том, что цель жизни — достижение единства, то есть йоги, с брахманом, Абсолютом. Упанишады предлагали и средства для достижения такого единства. Он не сомневался в действенности этих методов, но не спешил прибегать к ним, потому что тогда считал, что они требуют отказа от жизни и деятельности.

Интерес Ауробиндо к йоге подогревался всем, что он прочитал и увидел за последние несколько лет. Книги Вивекананды и его учителя Рамакришны произвели на него сильное впечатление. В Рамакришне он видел современного представителя традиции духовного опыта, восходящей к Упанишадам и ещё более ранним временам. Он узнал и о параллельной традиции, в которой особое значение придавалось обретению необычайных сил. В поисках истины, стоящей за так называемыми оккультными науками, он встретил человека, который мог в точности сказать, о чём он думает.¹⁶² Он видел, как один санньяси вылечил Барина от сильной лихорадки: взял стакан воды, несколько раз рассёк её ножом, повторяя мантру, и дал выпить больному. О двух случаях исцеления молитвой ему рассказывали Мадхаврао и родственники из Деогхара: оба раза, когда врач оказывался бессилен, семья молилась вместе, и больной чудесным образом выздоравливал.¹⁶³

С самим Ауробиндо ничего чудесного не случалось. Самое близкое к этому — видения образов и звуки, у которых не было очевидной физической причины. Он рассказал о видениях одному другу, и тот ответил, что это всего лишь остаточные образы. Ауробиндо выслушал объяснение, а затем спросил: «разве остаточные образы стоят перед глазами по две минуты подряд?» «Нет, — ответил друг, — лишь несколько секунд». «А можно ли, — продолжал Ауробиндо, — получить остаточные образы вещей, которых нет вокруг или которых вовсе не существует на этой земле?» И снова друг ответил отрицательно. В этом и других случаях Ауробиндо казалось, что «так называемые научные объяснения рассыпаются, как только их вытаскиваешь из туманной области умозрительных теорий и сталкиваешь с реальными явлениями, которые они претендуют объяснить». Позже он нашёл в Упанишадах описания тех самых видений и звуков, которые переживал. Это побудило его продолжать поиски. Он обнаружил, что, несмотря на европейское образование, включавшее «полосу агностического отрицания», не чувствует себя обязанным «занимать позицию сомнения и неверия, столь долго модную в Европе». Переживания и силы, которые, казалось, выходили за признанные наукой пределы, всегда представлялись ему «совершенно естественными и правдоподобными. Сознание по самой своей природе не может быть ограничено обычным физическим человеко-животным сознанием, у него должны быть и другие диапазоны».¹⁶⁴

Примерно в это же время Ауробиндо познакомился с одним из предводителей нага-садху — общины индуистских аскетов, известных боевой выучкой. Узнав, что Ауробиндо и его друзья хотят изгнать британцев из Индии, садху дал ему стотру — гимн-заклинание, — которая, по его словам, должна была помочь. Ауробиндо повторял её без всякого результата.¹⁶⁵ Садху также посоветовал ему изготовить изображение Багалы, одного из обликов Богини-Матери, и попросить брамина, стоя на одной ноге в воде, миллион раз произнести имя богини. Это тоже ничего не дало, но Ауробиндо продолжал свои изыскания. Он всегда был готов слушать, но сохранял трезвость суждений. Например, о санньясинах он замечал: «Шафрановая ряса в наши дни прикрывает немало себялюбия, праздности и лицемерия». Признак подлинного санньясина — не шафрановая ряса, не «речи и внешние действия», а «жажда Вечного». Чтобы понять, есть ли она, нужно «смотреть в глаза, следить за едва заметными привычками, ждать света на лице».¹⁶⁶ Где-то в 1905 году Ауробиндо встретил человека, который это испытание выдержал.

Дешпанде познакомился со свами по имени Брахмананда, жившим на берегу Нармады возле Чандода. Это была почтенная фигура, старец невообразимо древних лет: говорили, будто ему двести, а то и триста, во всяком случае он был на поколение старше самого старого жителя тех мест. Благодаря сочетанию раджа-йогической медитации и упражнений хатха-йоги он сохранил здоровье и жизненную силу, оставаясь «человеком великолепного телосложения, не выказывавшим признаков старости, кроме седых бороды и волос; чрезвычайно высокий, крепкий, способный проходить сколько угодно миль в день и утомлявший своих младших учеников», с «крупной головой и прекрасным лицом, которое, казалось, принадлежало людям более древних времён».¹⁶⁷ Ауробиндо видел это своими глазами, когда приезжал к Брахмананде с Дешпанде и Девдхаром, одним из учеников свами. Увиденное произвело на него глубокое впечатление, и он приезжал ещё не раз. В последний приезд случилось нечто необычное. Обычно Брахмананда сидел с закрытыми или полузакрытыми глазами, пока посетители склонялись перед ним за благословением. Когда же подошла очередь Ауробиндо, свами взглянул на него в упор. Ауробиндо ответил взглядом и был поражён красотой глаз старика — самых необыкновенных, какие ему доводилось видеть. Позже, как передаёт Барин, он говорил, что впечатление было «просто электрическим или магнетическим. Великая сила покоя и ощущение пробуждения вошли в его душу и произвели невыразимую перемену». Как обычно у Барина, возвышенный слог вызывает сомнения в точности, но несомненно одно: Ауробиндо уверился, что Брахмананда достиг высокого состояния сознания средствами йоги.¹⁶⁸

Во время одной из поездок в Чандод Ауробиндо с друзьями посетил соседний храмовый городок Карнали. Оставив лодку у пристани, они поднялись по каменным ступеням от берега Нармады и вошли в храмовый двор. Ауробиндо потянуло к святилищу Кали — грозного облика богини-матери, особенно почитаемой в Бенгалии. На взгляд непосвящённого, изваяние Кали в Карнали не слишком впечатляет: грубо высеченный камень, вымазанный краской и увешанный пёстрыми одеждами и украшениями. Но Ауробиндо увидел

Живое Присутствие, бессмертное и божественное,

Образ, вмещавший всю бесконечность.¹⁶⁹

Это было уже пятое подобное переживание. Все они сопровождались резкими, хотя и преходящими, переменами обычного состояния сознания, но почти не влияли на внешнюю жизнь. Одного такого опыта, какой случился у Ауробиндо, часто бывает достаточно, чтобы индиец оставил жену, семью и дом и отправился скитаться или на месяцы погрузился в созерцание. Ауробиндо же просто вернулся к работе, никому не рассказывая о случившемся и даже не записывая впечатлений.

Несмотря на обилие источников — письма Ауробиндо и другие его сочинения, воспоминания друзей, его собственные позднейшие рассказы, — мы очень мало знаем о том, что творилось у него в душе в ту пору. Внешне он был любимым преподавателем, дельным управленцем, лёгким в общении другом, верным, хотя и отстранённым мужем. Как писатель он был уверен в себе и плодовит; как учёный — трудолюбив и кропотлив. Как и многие его современники, он хотел улучшить положение своей страны. От многих других его отличала убеждённость в том, что первый шаг к общественному и хозяйственному подъёму — это коренные политические перемены. Убеждённость эта была так сильна, что другой его растущий интерес — обрести самопознание и власть над собой, о которых говорят Упанишады, — оставался на втором плане.

Но к августу 1905 года Ауробиндо пришёл к выводу, что стремление к внутреннему совершенству и борьба за политическую свободу вполне совместимы. Он слышал, что духовное знание даёт силу, и видел достаточно, чтобы не считать эти слова пустыми. Великие люди — от мудрецов Упанишад до ныне живущих санньясинов — обретали духовную силу и умели ею пользоваться. Такие люди, думал он, «не могли гнаться за химерой, а если подобная сверхчеловеческая сила существует, почему бы не обрести её и не направить на действие».¹⁷⁰

Так, около начала августа 1905 года, Ауробиндо приступил к занятиям йогой. Его друг Девдхар немного разбирался в пранаяме — управлении дыханием. Он показал Ауробиндо, как вдыхать и выдыхать в определённом ритме, с особым вниманием к задержке дыхания. Ауробиндо сразу почувствовал перемены — разительные, хотя и не вполне духовные. Здоровье его улучшилось. Кожа, смуглая и рябая, стала светлее и ровнее. Во рту появился необычный сладковатый привкус, по телу пробегало подобие электричества. Заметно прибавилось сил — и телесных, и умственных. Он стал больше писать стихов. Чаще и ярче прежнего он видел зрительные образы, которые начались у него раньше.¹⁷¹ К концу августа, в письме к Мриналини, он уже мог сообщить ей не только о том, что вступил на путь ведантических мудрецов, но и о том, что за месяц ощутил некоторые из признаков, о которых они говорили.

Неизвестно, как долго Мриналини прожила в восточной Индии до получения письма Ауробиндо. Её второе пребывание в Бароде, судя по всему, продлилось не больше года. Дома она вновь затосковала — отчасти из-за семейных обстоятельств и денежных затруднений, но также из-за мужа и их отношений. Ей уже исполнилось восемнадцать — возраст, когда она могла яснее высказать свои нужды, а он мог говорить с ней свободнее. Его письмо к ней от 30 августа 1905 года — один из самых откровенных личных документов, какие он когда-либо писал. «Priyatama Mrinalini» — «Дражайшая Мриналини», — так он начал:

«Думаю, ты уже поняла, что человек, с чьей судьбой связана твоя, — человек совершенно особого склада. Моё поприще, цель жизни и склад ума не таковы, как у нынешних людей в нашей стране. Я во всех отношениях отличаюсь от них и выхожу за пределы обычного. Ты, наверное, знаешь, что говорят заурядные люди о необычном взгляде, необычном начинании, необычном честолюбии. [Бенгальское слово — asadharan, „незаурядный, выходящий из ряда вон“.] Для них это безумие; но если безумец добивается успеха в своём деле, его называют уже не безумцем, а великим гением. Только многие ли добиваются успеха в деле всей жизни? Из тысячи человек пятеро или шестеро выходят за пределы обычного, а из этих пяти-шести успеха достигает, быть может, один. Я же не только далёк от успеха — я даже ещё не вышел по-настоящему на поле действия. Тебе не остаётся ничего другого, как считать меня сумасшедшим».

У Мриналини было два пути. Она могла, как весь остальной мир, отмахнуться от мужа как от безумца — или «попытаться стать безумной женой этого безумца, подобно царице слепого царя [в Махабхарате], которая, надев на глаза повязку, сама стала слепой». Продолжая сравнение с безумием, он писал:

«У меня три безумия. Первое таково. Я твёрдо верю, что дарования, способности, знания, учёность и богатство, которые дал мне Бог, принадлежат Ему. На себя я вправе тратить лишь то, что нужно для содержания семьи и без чего нельзя обойтись. Остальное должно быть возвращено Богу… Я понял, что всё это время вёл себя как животное и как вор. Поняв это, я полон раскаяния и противен сам себе».

Второе безумие овладело им «лишь недавно»: он решил «воочию увидеть Бога». Для большинства людей религиозность сводится к показному благочестию. Его это нисколько не занимало. «Если Бог есть, должен быть и способ испытать Его бытие, встретиться с Ним лицом к лицу. Каким бы трудным ни был этот путь, я твёрдо решил идти по нему». Если она захочет, то может присоединиться. Принуждать он её, разумеется, не станет, но если она пожелает, он напишет ей об этом подробнее. Затем шло третье безумие:

«Другие смотрят на свою страну как на мёртвую материю — несколько лугов и полей, лесов, холмов и рек, — а я смотрю на Неё как на Мать. Что сделал бы сын, если бы демон сел на грудь его матери и стал сосать её кровь? Стал бы он спокойно ужинать, забавляться с женой и детьми или бросился бы спасать мать? Я знаю, что у меня есть сила избавить эту падшую расу. Это не сила мышц — я не собираюсь сражаться мечом или ружьём, — это сила знания. Это чувство не ново во мне, оно не родилось сегодня. Я родился с ним, оно у меня в крови. Бог послал меня на землю, чтобы я исполнил эту великую миссию».

Он уже привлёк к движению сотни людей. Со временем он «приведёт на этот путь тысячи других. Не говорю, что дело завершится при моей жизни, но оно, безусловно, будет сделано».

Что же оставалось Мриналини? «Жена — это сила [шакти] мужа, — писал он. — Будешь ли ты ослаблять силу мужа равнодушием или удвоишь её сочувствием и поддержкой?» Если ей удастся второе, он в ответ отдаст ей свою силу, и эта отдача «не убавит моей силы, а приумножит её».¹⁷²

Далее он просил её никому не показывать написанного — оно предназначалось только ей одной, — но самой спокойно поразмышлять над его словами. О её первой реакции можно судить по пометкам, сделанным на полях письма. Возле слов о том, что ей стоит стать его «безумной» женой, она написала: «очень сладкое слово». Возле признания, что он решил прекратить жить «как животное и вор», — «отрадно! отрадно!! жизнь!!»¹⁷³ Хотя Мриналини, безусловно, сочувствовала устремлениям мужа, ей всё же хотелось прочной, устроенной семейной жизни, а он всё меньше был способен её обеспечить. Вместо этого он предлагал ей принять его цели как собственные, поддерживать его и помогать ему в труде. Пользуясь освящёнными временем формулами традиционного индуизма, он просил её принять его как гуру, как бога. Но была и другая сторона индуистского понимания женщины, особенно живая в почитающей Богиню-Мать Бенгалии: мысль о том, что жена — это шакти, сила мужа. Прося жену следовать за собой, он одновременно просил у неё совета и опоры.

Трудности Мриналини объяснялись не каким-то ранним женским бунтом против мужского главенства. Такая мысль и в голову бы ей не пришла. Она была готова принять роль послушной жены, но хотела, чтобы эта роль была ей понятна, чтобы жизнь шла по привычным правилам мещанского быта девятнадцатого века. По этим правилам муж должен был достаточно зарабатывать, чтобы прилично её содержать и исполнять прочие обязанности перед ней. Она не могла понять, почему он готов тратить деньги на «благие дела», но не присылает ей столько, сколько нужно для безбедной жизни, и тем самым вынуждает её искать поддержки на стороне.

Трудно сказать, что Мриналини в конце концов думала о своём «необыкновенном» муже. Безусловно, она не считала его в прямом смысле «сумасшедшим», но понимать его ей, должно быть, было нелегко. Сам же он, несомненно, ощущал себя человеком необычным. Поэтическое вдохновение и политическое призвание отделяли его от окружающих. Отсюда и чувство внутреннего одиночества, которое жена, вероятно, вряд ли могла рассеять. Он всё яснее понимал: эту пустоту способно заполнить только «прямое видение Бога».

Краткое содержание

1. Жизнь и работа в Бароде

В конце 1904 — начале 1905 года Ауробиндо возвращается к работе в Бароде. Его жена Мриналини впервые за три года приезжает к нему и остаётся жить с ним. Она держится очень замкнуто и даже ни разу не заговаривает с Барином, братом Ауробиндо, который тоже живёт в их доме.

Барин, не найдя себе занятия, увлекается идеей создания тайного общества по образцу романа Банкима Чандры «Анандаматх» и уезжает искать святого человека и место для храма. Ауробиндо относится к этому с осторожным интересом.

В начале 1905 года Ауробиндо становится исполняющим обязанности директора колледжа с зарплатой 710 рупий в месяц. Он преподаёт литературу, ведёт административную работу, заведует библиотекой. Студенты вспоминают его как необычного преподавателя, который не разбирал текст строка за строкой, а стремился «осветить предмет всесторонне», добираясь до корней.

В свободное время Ауробиндо много читает на разных языках, переводит Упанишады, пишет комментарий к Иша-упанишаде, в котором спорит с традиционным толкованием майи как иллюзии. Он также пишет романтическую пьесу «Визири Бассоры» по мотивам «Тысячи и одной ночи», в основе которой — история любви героя и героини, борющихся против завистливых врагов.

2. Революционная деятельность и «Бхавани Мандир»

После распада калькуттского тайного общества Ауробиндо и его друзья ищут новые пути. Победа Японии над Россией вселяет в индийцев надежду, что азиатские народы могут противостоять европейским державам. Друзья пытаются устроить Мадхаврао в военную академию, сначала в Японии, затем в России, и в итоге отправляют его в Швейцарию.

Летом 1905 года Ауробиндо и его друзья увлекаются спиритическими сеансами. Через Барина как медиума они получают от духа Рамакришны указание: «Мандир каро» — «постройте храм». Это воспринимается как повеление создать храм и орден политических санньясинов.

По просьбе Барина Ауробиндо пишет брошюру «Бхавани Мандир», в которой излагает идею поклонения Бхавани — Богине-Матери как воплощению Силы, шакти. Он призывает построить храм вдали от городов, основать орден отшельников, практикующих йогу действия, и вооружить их духовным знанием Веданты. Однако проект постепенно сходит на нет.

3. Раздел Бенгалии и начало движения свадеши

В июне 1905 года правительство Индии принимает решение о разделе Бенгалии. Это делается по политическим мотивам: ослабить сплочённую бенгальскую интеллигенцию, главных противников британского правления. Объявление вызывает взрыв возмущения.

Начинается массовое движение свадеши — отказ от британских товаров и переход на отечественные. Проходят многотысячные собрания, студенты маршируют с криками «Банде Матарам!» («Слава Матери!»). Движение охватывает прежде всего образованных бенгальских индусов, но вызывает широкий подъём самопожертвования. Вместе с тем в нём проявляются и тёмные стороны: давление на тех, кто не подчиняется бойкоту, угрозы и насилие. Историки отмечают, что движение служило в основном интересам среднего класса, но движущей силой была не столько экономическая выгода, сколько патриотическая идея.

4. Начало занятий йогой

На фоне рутинной преподавательской и административной работы Ауробиндо начинает практиковать йогу. К этому его подталкивают:

• изучение Упанишад, убедившее его в реальности духовного опыта;
• впечатление от книг Вивекананды и Рамакришны;
• встречи с людьми, обладавшими необычными способностями (чтение мыслей, исцеление молитвой);
• собственные видения и слышание звуков, которые он не мог объяснить научно;
• встреча со свами Брахманандой, чей взгляд произвёл на него глубочайшее впечатление.

Он приходит к выводу, что духовная практика и политическая борьба совместимы: если духовное знание даёт силу, то эту силу можно и нужно использовать для освобождения страны.

В августе 1905 года он начинает заниматься пранаямой под руководством друга Девдхара. Результаты не заставляют себя ждать: улучшается здоровье, кожа становится светлее, появляется необычная энергия, учащаются видения.

5. Письмо к Мриналини

30 августа 1905 года Ауробиндо пишет жене откровенное письмо, в котором объясняет свою жизненную позицию. Он называет себя «сумасшедшим» с точки зрения обычных людей и говорит о трёх своих «безумиях»:

• 1. Отказ от собственности. Он считает, что все его таланты и средства принадлежат Богу, а себе можно тратить лишь на самое необходимое.
• 2. Стремление увидеть Бога. Он решил идти путём духовной практики, даже если тот очень труден.
• 3. Служение родине. Он смотрит на Индию как на Мать и готов спасать её, как сын спасает мать от демона. Он верит, что у него есть сила знания, чтобы освободить народ.

Он предлагает Мриналини выбор: либо считать его безумцем, как все, либо стать его «безумной женой» и поддержать его. Он просит её стать его силой, шакти, и обещает в ответ делиться с ней своей силой.

Мриналини оставляет на полях пометки: «очень сладкое слово» и «отрадно! отрадно!! жизнь!!» Это показывает, что она сочувствует его устремлениям, но ей всё же нужна обеспеченная семейная жизнь, которую он дать уже не может.

Главная мысль текста

Текст показывает переломный момент в жизни Ауробиндо: он одновременно погружается в духовную практику и оказывается на пороге большой политической борьбы. Внешне он остаётся преподавателем и администратором, но внутренне уже готовится к тому, чтобы соединить йогу с революционным действием и посвятить себя освобождению Индии.